РОССИЙСКО-АМЕРИКАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В ИСТОРИЧЕСКОЙ РЕТРОСПЕКТИВЕ

Город: Москва Дата события: 19.05.2017 Время: 19:00 Спикер: Иван Курилла Рубрика: Лекции в Москве

Статья опубликована на портале ПОЛИТ.РУ 19 мая 2017 г. под названием «Российско-американские отношения в исторической ретроспективе» 

Автор текста: Максим Руссо
Фотографии: Юлия Шнайдер

19 мая в проекте «Публичные лекции "Полит.ру"» в рамках совместного с Европейским университетом в Санкт-Петербурге цикла состоялась очередная лекция. Доктор исторических наук, профессор факультета политических наук и социологии ЕУСПб, член Совета Вольного исторического общества Иван Иванович Курилла выступил с лекцией на тему: «Российско-американские отношения в исторической ретроспективе».

В последние месяцы тема России вновь стала популярной во внутриполитических дебатах в США. Противники президента Трампа вновь и вновь обвиняют его в связях с Россией, и в американской прессе был реанимирован образ России как серьезного врага Соединенных Штатов. А на обложке свежего номера журнала Time изображен Белый дом, превращающийся в Собор Василия Блаженного. В спорах политиков США Россия становится важнейшим аргументом и обвинением.

В такой ситуации особенно интересно проследить, какими видели друг друга Соединенные Штаты и Россия, начиная с XVIII века. Перед любым сообществом (народом, политической группой, государством) возникает вопрос самоидентификации. При этом идентификация складывается не только из ответов на вопросы «Кто мы?», «Каковы наши ценности?» и тому подобных, но и ответа на вопрос «Кем мы не являемся?». Обычно появляется стандартный объект ответа на такой вопрос – «конституирующий Другой», постоянное сравнение с которым помогает определить себя.

Часто конституирующим Другим выступает крупное государство для своего более маленького соседа. В частности для многих жителей стран, граничащих с Россией, важным компонентом самоидентификации будет постулирование того, что их страна – не Россия, а для канадцев в такой же роли выступают Соединенные Штаты.

США и Россия заняли позицию конституирующего другого по отношению друг к другу задолго до холодной войны или революции 1917 года – как минимум с конца XIX века. Иван Курилла полагает, что это связано с тем, что, во-первых, обе страны принадлежали к одному цивилизационному типу – европейскому, и это давало возможность их сопоставлять, а, во-вторых, они представляли собой два крайних варианта развития европейской политической системы: демократическую республику и самодержавную монархию. Противоположный полюс всегда оказывается удобным объектом для сравнения. Поэтому американские публицисты и политики XIX века, рассуждая о внутренних политических делах, о проблемах государственного устройства и управления своей страны, начинают часто прибегать к сравнениям с Российской империей и риторическим оборотам вроде «Мы же тут не в России, чтобы...».

Когда разговор о своей стране ведется с помощью сопоставления с другой, неизбежно конструируется некоторый образ этой другой страны, изначально очень абстрактный и упрощенный, но постепенно обогащающийся новыми элементами. Такой образ неизбежно во многом субъективен и далек от реальности и отражает лишь часть характеристики другого государства. Зато он устойчив и сохраняется порой поразительно долго. Политики, публицисты, писатели США создали у своих соотечественников образ России, а в России постепенно создавался собственный образ Соединенных Штатов. Каждый такой образ состоит из некоторого набора компонентов. Анализу таких компонентов была посвящена основная часть лекции.

Какими представлялись в России Соединенные Штаты? Самый ранний образ США в русском сознаний – это страна индейцев. Даже слово «американец» первоначально относилось в русском языке именно к коренным американцам, а не к европейским колонистам и их потомкам. При этом индейцев русские в XVIII веке представляли сквозь призму популярных тогда идей Ж.-Ж. Руссо о «благородном дикаре», которого еще не испортила цивилизация. Благородные индейцы воспринимались как жертвы алчных колонизаторов. В XVIII веке А. Сумароков писал:

Коснулись Европейцы суши,
Куда их наглость привела,
Хотят очистить смертных души,
И поражают их тела.

А в XIX веке огромной популярностью в России пользовались романы Фенимора Купера, в которых тоже можно встретить образы благородных индейцев. Тогда они еще не переместились в сферу литературы для детей и с интересом читались взрослыми. Даже Николай I на встрече с новым американским послом спрашивал его, не выпустил ли господин Купер новой книги. В советское время все тот же образ Америки мы находим в популярных вестернах производства ГДР («След Сокола», «Сыновья Большой Медведицы», «Чингучгук Большой Змей», «Оцеола» и многие другие), где в ролях благородных индейцев прославился югославский актер Гойко Митич.

Второе впечатление, произведенное Америкой на Россию – это американская революция и война за независимость. С тех пор важной частью образа США становится представление о стране свободы и образце политического устройства. Поэтому Соединенные штаты были в течение двух веков популярны у русских сторонников социальных и политических реформ. Радищев в оде «Вольность» прославлял Америку и даже выражал желание быть там похороненным.

К тебе душа моя вспаленна,
К тебе, словутая страна,
Стремится, гнетом где согбенна
Лежала вольность попрана;
Ликуешь ты! а мы здесь страждем!..
Того ж, того ж и мы все жаждем;
Пример твой мету обнажил;
Твоей я славе непричастен –
Позволь, коль дух мой неподвластен,
Чтоб брег твой пепл хотя мой скрыл!

Декабристы изучали конституцию США и конституции отдельных штатов и использовали их в собственных конституционных проектов. Конституции Пенсильвании и Делавэра цитирует в «Путешествии из Петербурга в Москву» все тот же Радищев.

Порой российские реформаторы приписывали Америки свои мечты. Некоторые говорили о ней даже как о почти анархистской стране, где нет центрального правительства. Соединенные Штаты представали Утопией, воплощенной где-то за океаном, где осуществлялись представления автора об идеальном социальном устройстве. И неважно, было ли оно таковым в реальных США.

Третий образ Америки появился с конца 1830-х годов. Это представление о стране прогресса, технических чудес, «рассаднике промышленности», как писали тогда в русской прессе. В тот момент власти России осознали значительное техническое отставание своей страны от важного конкурента – Британии. Помощь в экстренной модернизации они нашли за океаном. В Россию было приглашено много американских инженеров. Николай I любил сравнивать себя с Петром I, и его усилия по модернизации действительно напоминали петровские времена, только роль голландцев исполняли американцы.

При создании железной дороги из Петербурга в Москву – главной гордости модернизации эпохи Николая I – русские инженеры Николай Крафт и Павел Мельников предварительно год провели в США, изучая американский опыт постройки и эксплуатации железных дорог. Из Америки также прибыл выдающийся инженер Джордж Вашингтон Уистлер. В разработке Николаевской железной дороги были использованы как его опыт, так и привезенные им чертежи. Именно участием Уистлера объясняется то, что ширина железнодорожной колеи в России и потом в СССР была выбрана равной 1524 миллиметра (европейская колея равна 1435 мм). Такая ширина колеи использовалась на железной дороге «Балтимор и Огайо», которую Уистлер ранее строил у себя на родине. В то время в США отсутствовал единый стандарт, и позднее в масштабах страны был выбран размер 1435 мм, но в России сохранилось это наследие. Уистлер провел в России семь лет, до своей смерти в 1849 году. Помимо железной дороги он участвовал и в других проектах, например, по возведению Благовещенского моста через Неву («Мост лейтенанта Шмидта»). А его сын, в будущем великий американский художник, Джеймс Эббот Уистлер получил первые уроки живописи в Петербургской академии художеств.

С тех пор каждый раз, когда в России или СССР осознавалась необходимость технической модернизации, российское государство вспоминало про Америку. Так было и во время сталинской индустриализации, когда шли великие стройки первых пятилеток. Например, главным консультантом Днепростроя был знаменитый американский строитель плотин и ГЭС Хью Купер, а автор проекта Днепрогэс Иван Александров съездил в командировку в США для изучения тамошнего опыта. Проектированием Магнитогорского металлургического комбината занималась американская проектно-строительная фирма Артура Мак-Ки. Так было и позже: при Хрущеве, Горбачеве и Ельцине.

Параллельно с этим образом Америки в XIX веке возникает и другой: США как страна расового неравенства. В это время за океаном успели побывать уже многие русские путешественники, и в их письмах и воспоминаниях неизменно присутствует изумление царившими там неравенством и расизмом.

В середине XIX века Российская империя и США оставались последними из «цивилизованных стран», где сохранялись институты личной несвободы: рабство в Америке и крепостное право в России. Публицисты обеих стран часто сравнивали их между собой по этому поводу, причем к таким сравнениям прибегали как сторонники, так и противники рабства. В России, например, профессор Харьковского университета Дмитрий Каченовский читал лекции о рабстве в Америке, пользовавшиеся огромной популярностью. Слушатели при этом понимали, что, критикуя американских рабовладельцев, Каченовский осуждает крепостное право в своей стране, так как прямо сделать это запрещала цензура.

В те же годы в США историк и дипломат Эндрю Дискон Уайт выступал с лекциями о крепостном праве в России и тоже собирал большое число слушателей. В США проблем с цензурой не было, но, как позднее признавал Уайт в воспоминаниях, если бы он начал прямо критиковать институт рабства в своей стране, то потерял бы большую часть аудитории. Идеи аболиционизма воспринимались тогда американцами как опасное радикальное течение.

Образ страны расизма и неравенства сохранялся в качестве одного из важных компонентов образа США долгие годы и после отмены рабства. Сегрегация, Ку-Клукс-Клан и суды Линча способствовали его сохранению. Он начал утрачивать актуальность лишь после успехов движения за гражданские права в 1960-х годов.

Наконец, позднее всего в России сформировался образ США как страны-партнера по разделу мира. Хотя первые мысли о такой ситуации высказал еще в 1840 году А. де Токвиль в книге «Демократия в Америке»: «В настоящее время в мире существуют два великих народа, которые, несмотря на все свои различия, движутся, как представляется, к единой цели. Это русские и англоамериканцы. Оба этих народа появились на сцене неожиданно. Долгое время их никто не замечал, а затем они сразу вышли на первое место среди народов, и мир почти одновременно узнал и об их существовании, и об их силе. Все остальные народы, по-видимому, уже достигли пределов своего количественного роста, им остается лишь сохранять имеющееся; эти же постоянно растут. <...> У них разные истоки и разные пути, но очень возможно, что Провидение втайне уготовило каждой из них стать хозяйкой половины мира». Особую актуальность этот образ Америки получил в СССР после Второй мировой войны, когда весь обе страны действительно начали попытки разделить весь мир на две сферы влияния.

В США образ России привлекал меньше внимания. Но уже в начале XIX века Россия начала появляться как аргумент в политических спорах. В 1812 – 1815 годах США вели тяжелую войну с Англией. Война была непопулярна у значительной части политической элиты, особенно представителей северо-востока, чье благосостояние зависело от морской торговли. Но в военное время прямой протест против действий правительства был невозможен, поэтому недовольные выбрали обходной путь. В те же годы, как мы знаем, Россия в союзе с Англией воевала против Наполеона. Американские противники войны начали праздновать победы русских войск – фактически победы союзника своего врага. На торжественных банкетах в Бостоне и Джорджтауне собирались сотни человек. Все это было формой протеста против администрации президента Мэдисона, продолжавшей войну с Британией.

Подобная ситуация вылилась в жаркие дебаты в американской прессе, где весьма часто упоминалась России. Пропрезидентские авторы писали, что праздновать победы России также безнравственно, как праздновать победы над людьми желтой лихорадки или другой эпидемической болезни, что Россия варварская, ужасная страна, что «каждый русский – это казак, а любой казак – людоед». Их оппоненты говорил, что Россия прекрасная страна, оплот прогресса, возглавившая борьбу европейских держав против тирании Наполеона, что царь Александр I – самый прогрессивный монарх в Европе и что он ведет свою страну к свободе. Важно помнить, что Россия в этих диспутах была интересна участникам не сама по себе, а в качестве аргумента в споре.

В 1830 – 1850 годах произошло значительное сближение США и Российской империи (вспомним модернизацию Николая I). Когда в годы Крымской войны Россия оказалась в политической изоляции среди европейских держав, американское общественное мнение единодушно было на ее стороне. А несколько десятков врачей из США приехало в осажденный Севастополь и работало в госпиталях.

Когда в 1863 году в США шла гражданская война, Россия отправила в поход к Нью-Йорку Балтийский флот. Он не участвовал в боях, но по Соединенным штатам ходили упорные слухи, будто бы существует секретное предписание форту поддержать северян, если Франция и Великобритания вмешаются в войну на стороне юга. Еще одним важным моментом в сближении России и США стала продажа Аляски в 1867 году.

Отношения между странами стали портиться с 1870-х. Изменился и образ России в общественном мнении. Этому сильно способствовал журналист Джордж Кеннан, совершивший в 1885 – 1886 годах поездку по Российской империи и рассказавший о ней в многочисленных статьях и лекциях. Позднее он выпустил знаменитую книгу «Сибирь и ссылка». Лекции Кеннана, читавшиеся на протяжении десятилетия, посетило не менее миллиона американцев. Он прославлял русских революционеров, разоблачал преступления царских властей. Россия представала его слушателем страной, где деспотичное правительство угнетает свободолюбивый народ, борющийся за свою свободу. Страна напоминала им большую тюрьму, где лучшие люди находятся в заключении, на каторге или в ссылке. Во многом именно под влиянием Кеннана в США возникло «Американское общество друзей русской свободы», целью которого стало помощь русским в освобождении от деспотизма. Спектр представлений о России, сложившийся в 1880-е годы, сохранился и до наших дней.

У «друзей русской свободы» были и оппоненты. Одни из них утверждали, что русский народ вовсе не свободолюбив, он любит деспотизм и достоин своих властей, и что такая ситуация продолжается в русской истории со времен Ивана Грозного. Современным представителем этого течения можно назвать историка Ричарда Пайпса. Другие, которых можно назвать «русофилами», отказывались интересоваться политической ситуацией в России и сосредоточили свое внимание на русской культуре, которую высоко ценили. Именно они переводили и издавали сочинения Тургенева, Толстого, Достоевского и Чехова, организовали триумфальные выступления в США Чайковского.

В XX веке к американским образам России добавилось впечатление от русской революции. И 1905, и 1917 годы вызывали в США надежды, что Россия вот-вот превратится в Соединенные Штаты России. Но каждый раз эти ожидания сменялись жестоким разочарованием. Русская революция всегда оказывалась куда более радикальной, чем казалось допустимым в США (даже революция 1905 года). А итоги революции оказывались совсем иными по сравнению с ожиданиями американцев. Эти циклы надежды и разочарования повторялись неоднократно.

На рубеже XIX – XX веков появился еще один американский образ России – как страны-ученика или объекта помощи. Его появление было связано с внутриполитическими проблемами и кризисом американской идентичности после гражданской войны, разочарования реконструкцией юга и впечатлений от огромного уровня коррупции в администрации президента Гранта. Американцы начали сомневаться в превосходстве своего политического строя, и одним из направлений переосмысления себя стал поиск того, по отношению к чему Соединенные Штаты выглядели бы прогрессивно.

Поэтому США с энтузиазмом помогали России. Массовой стала кампания помощи во время голода 1891 года, охватившего 17 губерний Черноземья и Поволжья. В США был организован комитет помощи голодающим. Были отправлены несколько кораблей, доставившие в Россию тысячи тонн зерна и кукурузной муки. (Эти события отражены на картинах Айвазовского «Корабль помощи» и «Раздача продовольствия»).

Позднее, когда в 1921 году голод начался уже в Советской России, Соединенные Штаты вновь оказали помощь, хотя страх перед правительством большевиков в те годы был очень велик. Такие меры благоприятно отражались на общественном сознании американцев, помогая им воспринимать свою страну благородной и укрепляя веру в себя.

Когда в 1970-е годы США пережили новый серьезный кризис, образ России вновь был использован для повышения самооценки общества, но сделано это было иначе. В то время тяжелый удар испытали три предмета гордости американцев: лучшие, по их мнению, правительство и государственный строй, армия и экономика. Неидеальность властей вскрылась при Уотергейтском скандале и последующей отставке президента. Армия фактически потерпела поражение во Вьетнаме, который четвертью века раньше не всякий американец смог бы найти на карте. А экономика не выдержала удара со стороны стран ОПЕК, которые после шестидневной войны подняли цены на нефть в четыре раза. Все три опоры американской гордости и веры в себя рухнули. И одним из способов, который президент Картер использовал для поднятия общественной самооценки, было обращение к, пожалуй, единственному остававшемуся объекту заслуженной гордости – решительным победам движения за гражданские права в 1960-х. Поэтому требования в адрес СССР соблюдать права человека получают государственную поддержку, политика разрядки свертывается и в отношениях двух стран начинается серьезное охлаждение. Безусловно, критика нарушений прав человека в СССР проводилась в США и ранее, до второй половины 1970-х. Еще в 1947 начала работать радиостанция «Голос Америки», а в 1950-е появилась радиостанция «Свобода». В 1974 году была принята поправка Джексона – Вэника, ограничивавшая торговлю с СССР. Но наибольшую поддержку это направление получило после 1975 года.

Наконец, еще одна грань образа России в США – это образ страны-союзника в важных войнах. В любой войне, которая не носила локальный характер, а действительно угрожала существованию США, Россия оказывалась ее союзником. Еще во время войны за независимость Екатерина II издала «Декларацию о вооруженном нейтралитете», в которой поддерживалась свобода торговли американских колоний, воевавших против Англии. Мы уже упоминали демонстративный акт отправки к американским берегам русского флота в 1863 году. Союзниками Россия и США становились и в Первой, и во Второй мировой войне. В XXI веке этот образ России стал особенно актуальным в 2001 году, когда президент Буш объявил войну с террором.

 

Иван Иванович Курилла – доктор исторических наук, профессор, специалист по истории российско-американских отношений, профессор факультета Политических наук и социологии ЕУСПб.

1984–1991 – Волгоградский государственный университет, исторический факультет.

1991–2015 – ассистент, старший преподаватель, доцент, профессор, заведующий кафедрой международных отношений и зарубежного регионоведения Волгоградского государственного университета.

1996 – защита кандидатской диссертации «Дэниел Уэбстер и внешняя политика США в 40 – 50-е годы XIX века» (Институт всеобщей истории РАН).

2005 – защита докторской диссертации «США и Российская империя в 30-50-е годы XIX века: политические, экономические и социокультурные аспекты взаимодействия» (Институт всеобщей истории РАН).

2001–2002 – грант Фулбрата, стажировка в Дартмутском колледже, США.

2013–2014 – работа в Университете Джорджа Вашингтона, США.

2015 – преподаватель Факультета свободных искусств и наук (Смольный) СПбГУ.

С 2015 – в Европейском университете в Санкт-Петербурге.

Автор более ста научных работ на русском и английском языках по проблемам истории российско-американских отношений и «использования истории» в современном обществе.

Член Совета Вольного исторического общества.

Член Совета российской ассоциации историков-американистов.

Член редколлегии «Американского ежегодника», ежегодника «Americana», журналов «Вестника Волгоградского государственного университета. Серия 4. История. Регионоведение. Международные отношения», Journal of Russian American Studies (США).

 

Стенограмма выступления:

Б. Долгин: Добрый вечер, уважаемые коллеги. Мы начинаем очередную лекцию из серии «Публичные лекции "Полит.ру"», она же – очередная лекция в подцикле, совместном с Европейским университетом в Санкт-Петербурге. Мы очень рады возможности представить здесь значительные силы российской науки, образования и экспертизы, представленные в этом университете. Мы делали это и вне совместного цикла, но здесь есть возможность осуществить это в таком «концентрированном» виде. Буквально 2-3 места в России могут сравниться этим университетом. Именно как центры социально-гуманитарного знания, имеющие и образовательный характер. Мы очень надеемся, что Европейский университет сможет продолжать свою деятельность еще многие и многие годы, на радость всем нам. Сегодня мы рады видеть у себя Ивана Ивановича Куриллу, профессора, доктора исторических наук, специалиста по США и по связям между США и Россией. Собственно, об этом мы и будем говорить.

Регламент у нас традиционный: сначала – часть лекционная, если будет непонятно какое-то слово или термин, то можно быстро задать вопрос. Но вопросы в большом количестве будем задавать во второй части, там будет возможность для этого. И большая просьба: отключить звуковые сигналы на мобильных устройствах. Пожалуйста, Иван Иванович.

И.И. Курилла: Спасибо. Поскольку меня попросили выступать сидя, я надеюсь, что меня всем видно. Спасибо всем, что пришли. Сегодня мы поговорим об истории российско-американских отношений, о том, как можно попробовать объяснить ситуацию последних месяцев или недель. Это не будет разговор о дипломатической истории или о геополитике. Попробуем сейчас разобраться и начнем разговор.

Итак, новости из США, связанные с президентом Трампом и с тем, что его уже несколько месяцев активно обвиняют в политических связях с Россией, демонстрируют восстановление в США образа России в качестве большого и важного врага, угрозы, страны, которая каким-то образом угрожает США, вмешивается в их дела. То есть, «восстановили» Россию в правах «конституирующего другого». Есть такое словосочетание, я буду к нему возвращаться за время лекции.

Действительно, в предыдущие 10-15 лет казалось, что Россия ушла из этой роли для США, что для американского общества, американских политиков Россия встала, может быть, в один ряд с другими европейскими и не европейскими странами. Но политический скандал в США показывает, что Россия вновь оказалась в центре политических дебатов. Тут важно понять, что это – внутриполитические дебаты в США, и в этих внутриполитических спорах по поводу президента Трампа, конфликте между президентом и демократической партией наша страна вдруг оказывается важнейшим аргументом, важнейшим обвинением, важнейшей «дубинкой», которой размахивают. Ситуация беспрецедентная, но она была предопределена очень долгим периодом российско-американских отношений, не последними двадцатью годами, а последними почти ста пятьюдесятью годами развития наших отношений. В то время как сами США для России оставались таким же важным «конституирующим другим».

Вообще, что такое «конституирующий другой»? Когда любое сообщество – народ, нация, страна – определятся, пытаясь ответить на вопрос «Кто мы такие?», пытается осознать свою идентичность («кто мы?»), то, как правило, есть несколько вариантов ответа на этот вопрос. И всегда используются все варианты: это поиск общих идеалов для нации, поиск общей истории, и поиск кого-то вне этой группы. То есть: «А кем мы НЕ является?». И вот это очень важно. «Кем мы не являемся» - это не любая страна. Россияне не будут себя сравнивать со многими очень уважаемыми нациями, но, тем не менее, для России они «конституирующими другими» не являются. На вопрос: «Кто ты такой?» россиянин не ответит словами: «Я не вьетнамец». А вот что-то вроде «я не американец» можно ожидать в ответ. Еще легче это понятие объяснить на примере стран, которые граничат со сверхдержавами. Спрашивая канадцев: «Кто ты такой?», в каждом втором ответе можно услышать: «Я не американец», потому что для канадцев отличие от «большого соседа» очень важно. Или для большинства соседей России до сих пор важно отличие: «Мы не россияне», «Мы не русские». Это можно услышать не только на Украине, но и в Белоруссии, и в любых странах, жителей которых на Западе со времен СССР до сих пор считают русскими. Поэтому важно отталкивание от понятия «конституирующий другой» для всех соседей России.

То, что Россия и США друг для друга являются такими «конституирующими другими» на протяжении очень долгого периода – это особое явление, о котором мне сегодня хотелось бы поговорить.

Россия и Соединенные Штаты приводят в качестве противоположного для себя примера друг друга, занимают такую позицию относительно друг друга, начиная с конца XIX века. В России приводят в пример Америку, в США – Россию. Это началось гораздо раньше «холодной войны», даже гораздо раньше революции 1917 года. И феномен очень интересный.

Почему так случилось? Самое краткое объяснение связано с тем, что Россия и США принадлежали к одному цивилизационному сообществу, если говорить в терминах XIX века, к одному кругу наций. И в России и в США говорили на одном политическом языке. В Европе был другой язык, выработанный европейцами. Условно говоря, в Китае на таком языке не говорили. Китайскую политическую систему в конце XIX века с помощью «европейского словаря», европейских понятий о политике объяснить было невозможно. Российскую и Американскую – возможно. Россия и США представляли собой два крайних варианта развития этой европейской политической системы. С одной стороны – авторитарная самодержавная монархия, с другой стороны – демократическая республика. И то и другое описывается европейскими словами, но это является двумя полюсами. Вся Европа находится между ними. Как сказал когда-то Наполеон, уже будучи на острове Св.Елены: «Через 20 лет Европа будет либо казачьей, либо республиканской». Такое представление европейцев, что есть два варианта развития, весь XIX век и XX век продолжало существовать.

Так вот, для России и США именно другой, противоположный полюс, всегда был притягателен для сравнения. Если в США политики начинали разговор о своих ценностях, то в качестве примера кем они не являются, конечно, выступала самодержавная монархия – «мы же здесь не в России!», потому что сказать «мы же здесь не в Германии» звучало бы менее радикально. Россия была крайним вариантом. Сравнить же себя с Китаем было невозможно, потому что Китай вообще не описывался этими терминами, Китай – это нечто интересное и экзотическое, но сказать «Мы здесь не в Китае» – это уже не про политику, а про культуру или что-то еще. Так выстраивалось это взаимное представление друг о друге, и именно поэтому две страны начали взаимно использовать друг друга при обсуждении собственных политических проблем. И публицисты, политики, те люди, которые создавали это смысловое поле, стали формировать образ другой страны в рамках разговора о себе с помощью привлечения образа другой страны. На протяжении более 200 палитра этих образов постепенно расширялась.

Представления друг о друге в XVIII веке были достаточно одномерными, а к концу XX века накопилось большое количество образов. Но не так уж их было много, набор этот все равно конечен. Накопленные прежде образы легко всплывают в памяти при каждом новом повороте политической жизни внутри каждой из стран. Буквально вчера появилась в Интернете обложка свежего журнала «Time», где Белый дом наполовину превращается в Собор Василия Блаженного. Это визуальное проявление того, о чем я говорю. Есть некие представление о России, и не так уж много образов, которые безошибочно связываются с нашей страной. Причем, американцы часто думают на Василия, что это – Кремль, этот визуальный образ хорошо работает. И в текстах тоже есть набор образов России, который также может использоваться, чтобы можно было легко понять, о чем идет речь. И наоборот: в России тоже есть свой набор образов Америки, который легко используется в какой-то момент.

Надо понимать, что этот «репертуар» образов России в Америке и спектр образов Америки в России, конечно, не исчерпывает сложности другой страны. Мы можем говорить, что американцы про нас не знают чего-то важного, как и американцы могут зеркально обидеться, что набор образов Америки у нас довольно ограниченный. Но что есть, то есть, и именно к этому «репертуару» прибегают сегодня критики Трампа, например, когда вытаскивают образы, сформированные в период «холодной войны».

Мы возвращаемся к образам друг о друге, которые сформировались в наших странах и являются частью «фонового знания» о другой стране.

Начнем с представления России об Америке. Самое первое сформировалось в XVIII веке: что Америка – страна индейцев, коренных американцев. Слово «американец» в русском языке первоначально означало «индеец». У Федора Толстого, родственника Льва Толстого, было прозвище «американец». На него писал эпиграммы Пушкин, Грибоедов о нем сказал: «В Аляску сослан был, вернулся алеутом…» Это потому, что вернулся он из кругосветного путешествия в качестве члена команды шлюпа «Надежда»( капитана Крузенштерна) весь татуированный. В салонах первой трети XIX века было вечернее развлечение, когда после общего разговора в мужской комнате Федор Толстой снимал рубашку и показывал свои татуировки. Он был первым человеком, который привез татуировки в Россию. Именно поэтому он был «американец»: не потому, что съездил в Америку (таких было уже несколько десятков, может быть, даже сотен), а потому, что он вернулся с татуировками, как индеец, дикарь. То есть, «американец» - это «дикарь». В XVIII веке появилось представление об Америке как о стране дикарей, стране индейцев. И здесь важно понимать, что индейцев в России представляли сквозь призму идей Жан Жака Руссо – новости об Америке появились тогда, когда в России его читали. Если вы помните, то одна из идей Руссо была о «благородном дикаре». О том, что цивилизация портит человека, а человек, не испорченный цивилизацией, благороден. То есть, дикари – это благородные люди, которых может испортить цивилизация. В представлении русских людей XVIII, XIX и в каком-то смысле и XXI века, индеец – это тот самый «благородный дикарь». А люди из цивилизации – это плохие люди. Это представление о «благородном дикаре» русские люди пронесли сквозь XVIII, XIX, XX века. Старшее поколение помнит Гойко Митича в вестернах, снятых в ГДР, где все было похоже на вестерны, снятые в США, кроме одного: роли были полярно изменены. В американских классических вестернах индейцы – это всегда кровожадные разбойники, а белые люди – благородные. В вестернах из ГДР индейцы – благородные люди, а бледнолицые пытаются их обмануть и угнетают. Вот это представление об индейцах как о благородных людях дожило до борьбы за Леонарда Пелтиера – активиста движения американских индейцев, который в 70е годы XX века попал в тюрьму на пожизненный срок по обвинению в убийстве сотрудника ФБР. В СССР были демонстрации в его защиту. И вплоть до анекдотичных сообщений, что индейцы дакота собираются отделиться от США. То есть, представление об Америке как о стране индейцев живо и сегодня, хотя уже, конечно, немного «утонуло» под тяжестью более поздних сведений. Но в XVIII оно было единственным представлением, даже Сумароков писал с симпатией к индейцам: «Коснулись Европейцы суши, Куда их наглость привела, Хотят очистить смертных души, И поражают их тела».

В начале XIX века в России были очень популярны романы Фенимора Купера, первого американского писателя, которого активно читали в России. Причем, читало все образованное сословие, начиная от императорской семьи. Каждый новый американский посол, представлявшийся императору Николаю I, получал вопрос: «Не издал ли господин Купер нового романа?». Это говорилось в отчетах всех послов США в России того времени.

Второй образ Америки создавался в России под влиянием борьбы за независимость. Она потрясла всех, ведь это было еще до Великой Французской революции. С этого момента появилось представление об Америке как о стране свободы или о стране правильного политического устройства. Особенно эта идея распространялась среди всех революционеров, среди борцов с режимом на разных этапах истории России – что понятно. Радищев в своей знаменитой оде «Вольность» обращается напрямую к Америке, как к стране свободы, говоря в конце о том, что хотел бы быть там похороненным.

И это представление продолжалось, причем, было два варианта: просто страна свободы, вольностей, и страна правильного политического устройства. Это немного другая коннотация, но она тоже «выросла» из той же американской революции. И, когда декабристы готовили свои конституционные проекты, они изучали американскую Конституцию, даже Конституции отдельных штатов США. У Рылеева было очень много скопировано оттуда, придуманы русские слова для слов «президент» и «сенатор». Но было видно, насколько он копировал американский вариант документа. Александр Эткинд одну из глав своей книги «Толкование путешествий. Россия и Америка в травелогах и интертекстах» так и назвал: «Восстание американистов». И, надо сказать, что борцы с режимом и революционеры более поздних эпох на Америку тоже ориентировались.

Причем надо понимать, что очень долго представления об Америке были достаточно смутные. Книга Токвиля вышла в 1830-х годах. И образованные люди читали саму американскую Конституцию. Но это почти все. И поэтому очень многие социальные реформаторы приписывали Америке свои мечты. Может быть, там этого и не было, но, как говорится, кто же это проверит? Поэтому Америка представлялась страной, где все идеалы воплощены в жизнь. Америку обсуждали как страну, в которой осуществились уже все социальные утопии, которых реформаторы хотели добиться. Одни описывали ее как анархическую страну, где вообще нет центрального правительства, другие описывали как страну, где есть некие синдикаты, третьи описывали как страну с очень хорошей финансовой системой – то есть, этой стране можно было приписать осуществившиеся утопии. Не когда-то в будущем, а сейчас, за океаном. Там все уже есть, там все хорошо. Даже если на самом деле все было не так. Фактически непосредственное знакомство с Америкой началось для Западной Европы после Второй мировой войны, для Восточной Европы – только после 1989 года, а для России – после 1991-го года. Кстати, это – одна из причин появления антиамериканизма. Сначала в Западной Европе, потом – в Восточной Европе и в России. Люди вдруг разочаровались, потому что поняли, что страна не так свободна, как представлялось.

Вернемся в начало XIX века. Третьим образом Америки, сформировавшимся в России, был образ страны технических чудес, начавший формироваться в 30-е – 40-е годы. «Рассадник промышленности» – это один из заголовков в русском журнале того времени. Связано это было с тем, что Россия вдруг почувствовала свое отставание в области промышленности от главного соперника – Англии. Россия отставала в появлении пароходов и железных дорог. И англичане как главные соперники не очень-то хотели помогать России в развитии всего этого. А тут вдруг оказалось, что за океаном, в Америке, у которой на тот момент никакого соперничества с Россией не было, это все есть свое. И для Николая I, который в очередной раз попытался поставить Россию на путь модернизации, ее истоком стали американцы. Любимое детище Николая I, железная дорога Москва – Петербург, строилась американцами по американскому же проекту. Конечно, строилось-то она российскими крестьянами, но по проекту американцев и американскими инженерами. Русские инженеры Крафт и Мельников, которые были российскими руководителями строительства, провели перед этим по году в США, изучая там, как это все строить. В качестве главного инженера в Россию пригласили американца Джорджа Вашингтона Уистлера. Он был главным инженером строительства Балтиморо-Огайской железной дороги, привез с собой все чертежи и по ним, фактически, строилась московская железная дорога. Кстати, именно поэтому у нас такая колея: это ровно та колея, которая использовалась на Балтиморо-Огайской железной дороге в 1839 году. С тех пор в Америке утвердилась уже другой стандарт колеи, а в России привезенный так и закрепился.

В 40-е годы XIX века из Америки в Россию приехало большое количество инженеров. Николай I очень любил, когда его сравнивали с Петром I. Собственно, все цари это любили. Если при Петре были голландцы, то при Николае I были американцы, он на них опирался. Сначала было строительство железной дороги, потом на американских верфях построили самый лучший корабль для военно-морского флота, такой пароход-фрегат «Камчатка» в 1841 году. Первый железный мост – Благовещенский или мост лейтенанта Шмидта в Петербурге – строили съездившие в Америку инженеры. Паровозы и подвижной состав для железной дороги тоже строили четыре разных американских фирмы. Чуть позже телеграф строили американцы же. То есть, массовую модернизацию с опорой на образцы американских инженеров и мастеров в России впервые попытался осуществить Николай I. И это тоже стало возвращающейся моделью, потому что впоследствии, как только российские власти (царские или большевистские) ставили перед собой цель технологической модернизации (индустриализация, ускорение, модернизация), каждый раз появляются США в качестве основного источника технологий, источника инженерного опыта. Большевики во время индустриализации пригласили американцев. Все великие стройки первых пятилеток тоже делались по американским проектам с американскими инженерами, произошла «американизация» промышленности. Хрущевская попытка модернизации также была связана с его поездкой в Америку. При Горбачеве и «ранним Ельцине» было так же. Даже когда Медведев, будучи президентом, произнес слово «модернизация», первое, что он сделал – поехал в Кремниевую долину и привез оттуда телефон iPhone. Как только российское руководство пытается модернизироваться технологически, оно вспоминает про Америку – это такая устойчивая связь. Важный образ – Америка как источник технологий.

Интересно, что у модернизации Николая был побочный результат для США: Джордж Вашингтон Уистлер привез с собой сына, который прожил здесь до 17 лет с отцом. Кстати, отец не вернулся в Америку – умер в эпидемию холеры, чуть-чуть не дожил до открытия железной дороги. А сын с матерью вернулись в Америку. Во время учебы русского языка в России Уистлер-младший, как многие дети, разрисовывал учебники. Что в таких случаях делают родители? Отдают ребенка учиться рисованию. Уистлер-старший тоже отдал своего сына в Императорскую Академию художеств, где тот проучился несколько лет. После возвращения в Америку через какое-то время он стал первым великим американским художником. Джеймс Эббот Макнил Уистлер – это человек, которого во всех американских учебниках по истории искусств называют «первым великим американским художником». Правда, он бОльшую часть жизни прожил потом в Англии, но классический портрет матери – «Композиция в сером и черном» – это один из тех образов, которые любой американец знает с детства. Это такой интересный результат строительства железной дороги – Америка получила своего первого великого художника, Россия получила первую железную дорогу. Первую после Царскосельской, ту строил австриец Герстнер.

Следующий образ, возникавший почти параллельно – это негативный образ Америки как страны расового неравенства. Россиян, которые ездили в Америку в XIX веке, поражал расизм. В России такого не было. Да всех путешественников, начиная с начала XIX века и дальше, это поражало. Закрепление образа Америки как страны расового неравенства приходится именно на то время. Вплоть до 60-х годов XIX века обе страны сближало то, что и там и там были институты личной несвободы: крепостное право в России и рабство в Америке. Особенно где-то с 40-х годов, когда рабство отменили уже во всей Европе, в России и в Америке оно оставалось – как крепостное право и как чистое рабство. И публицисты это сравнивали в обеих странах. Защитники рабовладения в Америке кивали на Россию: мол, смотрите – в стране гораздо больше людей, крепостные, и все счастливы, как и наши негры. И в России говорили: смотрите, Америка, такая развитая страна, рабство негров там есть, а все хорошо. А критики рабства говорили о том, как ужасно все в другой стране. Интересно, что критиковать крепостное право в России было нельзя из-за цензуры. В 50-е годы, когда пришел Александр II, критиковать крепостное право все равно было нельзя, но были исключительные случаи – харьковский профессор Дмитрий Иванович Кочановский всю осень 1856 года читал лекции про рабство негров в Америке. Собиралась огромная аудитория, почти весь город приходил слушать. Кочановский говорил как это плохо – рабство влияет на каждого человека и на общество в целом, приводил красочные примеры. И все понимали, что он говорит про крепостное право. Но, что любопытно: этой же осенью американский профессор Эндрю Диксон Вайт, вернувшийся из России, читал в Америке лекцию о крепостном праве. С содержанием, буквально зеркальным лекциям харьковского профессора: как это ужасно, как страдают крепостные, как это плохо отражается на обществе и экономике. Интересно, что он тоже прибег к иносказательному языку, хотя в Америке цензуры не было. Вайт потом описывал в своей автобиографии, почему так поступил. Он писал: «Если бы я напрямую начал говорить о рабстве негров, аудитория меня слушать бы не стала». Противники рабства в Америке считались опасными радикалами, людьми, которых многие сторонники рабства слушать не стали бы никогда. А разговаривая о крепостном праве в России, Вайт добивался того, что, может быть, и его сограждане начинали думать об этом сами.

Но отличием между рабством и крепостным правом было то, что крепостные были белыми, а рабы – черными. Американцы, ездившие в Россию, говорили: «Какой ужас, здесь рабы белые!». Русские в Америке, наоборот, возмущались угнетением чернокожих. И представление об Америке как о стране расового угнетения продолжилось весь XIX и половину XX века, вплоть до Мартина Лютера Кинга и движения за гражданские права в 60-х годах прошлого века.

Это представление о стране с расовым неравенством всплыло интересным образом, когда в США избирали на пост Барака Обаму. За неделю до выборов, когда все уже было ясно по опросам общественного мнения, несколько наших ведущих специалистов по Америке говорили, что «такого не может быть никогда», «Америка – очень расистская страна», что за негра никогда не проголосуют. Это было даже в прямом эфире многих СМИ. То есть, представление об Америке как о расистской стране живо до сих пор в каком-то смысле.

И, наконец, последний по порядку (но не по значению) образ Америки, который стоит упомянуть: она – партнер по «разделу мира», если так можно сказать. Это геополитический взгляд на Америку, которого придерживаются не только и не столько руководители страны, сколько общественное мнение. Конечно, легче всего хронологически привязать это к началу холодной войны. После Второй мировой войны США и Россия стали ведущими мировыми державами. Но у того же Токвиля еще в 1834 году в книге «Демократия в Америке» есть страница, где он пишет, что «в следующем веке мир будет поделен между Россией и Америкой». Он написал про это еще в 30-е годы, и это читали все, от Пушкина и до реформаторов более поздних поколений. В 1917-1918 гг. большевики возлагали некоторые надежды на Америку. Ленин говорил Уильяму Буллиту, другу Вудро Вильсона, который приезжал в Петроград во время революции: «Америка ведь тоже революционная страна, как и Россия, нам с Америкой суждено определить будущее человечества. Мы – две страны великих революций». Это было такое представление об Америке. И после Второй мировой очевидным стала политическая попытка поделить мир на две сферы влияния. То есть, достаточно сильно укрепилось в российском общественном сознании представление, что Америка – это та страна, с которой мы должны делить мир, даже если остальной мир с этим не согласен.

В Соединенных Штатах образы России формировались немного по-другому. Во-первых, потому, что специального внимания к России было меньше. Особенно сначала, в XVIII - начале XIX века. Все-таки, для Америки главными странами были Англия и Франция. Англия – это страна, говорящая на том же языке, метрополия, от которой США отделились. Франция – страна, которая помогла отделиться. Тем не менее, Россия стала возникать «на горизонте». И сразу же стала появляться как аргумент в спорах. Первым случаем был 1813 год. Дело в том, что в Америке была своя «война 1812 года»: США объявили войну Англии и воевали с ней с 1812 по январь 1815 года. И вот идет 1813 год, разгар войны, и проходит кампания не очень хорошо для американцев. Против военных действий очень сильно выступает часть американской политической элиты, живущая в Бостоне, Нью-Йорке, вообще, на Северо-Востоке США. У этих людей основные деньги были в торговле, которая страдала от этой войны, потому что на морях доминировал английский флот, торговать было невозможно, деньги пропадали, голодали целые районы. Политикой президента Мэдисона были недовольны многие. Но в условиях войны прямо выступать против правительства – это быть почти на грани измены, это крайне непатриотично. Тем не менее, противники войны в США нашли способ показать свое отношение к ведущейся войне. Они стали праздновать победы русского оружия над Наполеоном. Дело в том, что Россия воевала с Наполеоном в союзе с Англией, фактически, празднование победы русского оружия – это празднование победы «союзника своего врага», как-то так. Россия с Соединенными Штатами находилась в это время в нормальных дипломатических отношениях, которые были установлены незадолго до этого – в 1807 году. И вот, сначала в Бостоне, а потом и в Вашингтоне (Джорджтауне) собирались на банкет по 500 человек, чтобы отпраздновать «победу русского оружия». Конечно, было понятно, что это такая «фига в кармане», почти открытое выступление против Мэдисона, показ – на чьей стороне находится эта часть элиты. И в ответ на это в американской прессе впервые случились жаркие дебаты по поводу России. Понятно, что спор был не о России, а о войне с Англией, о политике Мэдисона, о внутренних раскладах в политических силах самих Штатов. Но, раз Россия была использована в качестве повода для выражения политической позиции, то в газетах и журналах появилось огромное количество статей про то, что Россия – это варварская и ужасная страна, как можно праздновать победу над Наполеоном? Это то же самое, что праздновать победу моровой язвы в Америке. Любой русский – это казак, любой казак – это людоед, как же можно такое праздновать? То есть, атака шла не против России, потому что никакого дела до нее не было кому-либо, ни политических, ни экономических контактов с ней не было из-за войны. Но это была атака на тех, кто праздновал победы России. Естественно, что пресса, которая была против правительства, поддерживала тех, кто праздновал, писала, что Россия – это самая свободная война в Европе, возглавившая войну против тирании Наполеона, Александр I – самый либеральный монарх Европы, ведущий свою страну по направлению к свободе. Эти два образа России, появившиеся тогда, дожили до сих пор и используются в Америке, хотя с тех пор уже много, чего еще накопилось. И это показывает, каким образом используется Россия. Что она важна не сама по себе, а как аргумент во внутриполитических спорах.

На протяжении второй трети XIX века, когда Россия приглашала к себе многих инженеров, две страны очень сблизились. Это был такой период дружбы между двумя странами. Американцы очень хорошо относились к России. Когда началась Крымская война 1854 года, вся Европа воевала против Росси. Английская пресса описывала Россию только самыми черными красками. А на стороне России вдруг очень резко и единодушно выступило американское общественное мнение, которое читало английские газеты. Американские публицисты и политики обвиняли Англию в лицемерии. Самым ярким доказательств этого было то, что в Севастополь приехали несколько десятков американских врачей, которые лечили больных солдат в русских госпиталях вместе с русскими врачами. Причем, половина американцев умерла от тифа, который там распространился.

В 1863 году, во время американской Гражданской войны, Россия отправила флот в Нью-Йорк. На это были свои причины. Одна из них – восстание в Польше. Россия, опасаясь, что из-за этого Англия снова может напасть, решила вывести флот из Балтики, который оказался там закрыт в Крымскую кампанию. А вторая причина – надо было куда-то его отправить, если уж вывели. Отправили в Нью-Йорк. Но для американцев это было огромной дипломатической поддержкой Севера, потому что распространились слухи, что у пришедшего русского флота есть секретное предписание: вступить в войну на стороне Севера, если Англия и Франция решат вмешаться на стороне Юга. В это время в США детей называли русскими именам, Бродвей называли «русской мостовой», если почитать газеты 1863 года. И визит русского флота вспоминали еще десятилетия, как яркое выражение симпатии. И продажа Аляски в 1867 году не могла случиться, если бы не ощущение взаимной симпатии и дружбы, которое все еще было живо. Причины были финансовые, экономические, стратегические, но, тем не менее, атмосфера была важна.

А потом все стало портиться, где-то с 70-х – 80-х годов XIX века. Очень любопытно понять – почему. Если посмотреть формально, то американцы стали больше знать про Россию и выяснили, что это – самодержавная монархия. А то они этого не знали раньше! Нет, дело не совсем в этом. Конечно, и в этом тоже, но в начале 80-х годов вышла серия статей, а потом книга Джорджа Кеннана (его второй, дальний родственник, будет в XX веке), который проехал по Сибири в начале 80-х годов. Что такое 1881 – 1882 годы? Это время начала реакции. В 1881-м народовольцы убили Александра II, и Александр III сослал в Сибирь огромное количество людей. Не только народовольцев, а просто либерально мыслящих. И Сибирь наполнилась свободомыслящими людьми. Именно с ними встречался там Кеннан. И сделал вывод, который потом всячески в Америке пропагандировал: что русское правительство ссылает лучших людей на каторгу и в ссылку в Сибирь, что Россия представляет собой страну, где есть деспотичное правительство и свободолюбивый народ, который с правительством борется, за что его и ссылают на каторгу. Он опубликовал двухтомник «Сибирь и ссылка» и поехал по Америке с лекцией. На протяжении 10 лет он читал эту лекцию, видимо, одну и ту же, его послушал чуть ли не миллион человек, подсчитал кто-то из его биографов. Практически ежедневно в новом месте он читал эту лекцию, выходя на сцену в кандалах, в одежде заключенного. И это действо пользовалось большой популярностью. Еще была книга, которую он выпустил. И вот в это время в Америке впервые формируется такой негативный образ России как о большой тюрьме. Когда спустя 90 лет после этого американцы прочитали «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, то это очень легко легло на представление о России, сформировавшееся после Кеннана. «Ну да, мы так и знали!» Хотя Солженицыну это отождествление не понравилось, потому что Российская империя для него не была таким ужасным местом, как СССР, он писали именно про сталинские репрессии. И репрессии Александра и Сталина для него не были сопоставимыми. Но для американцев это было про одно и то же, это было подтверждением того, что Россия при Сталине – это то же самое, что и Россия при Александре III, ссылающая лучших людей на каторгу в Сибирь. И в каком-то смысле это представление о России существует и сейчас, если поглубже копнуть.

В общем-то, в 80-е годы XIX века формируется спектр представлений о России, который дожил до сегодняшних дней. Тот образ России, о котором я начал говорить в связи с Кеннаном, поддержала целая группа людей, сформировавшая группу под названием «Американское общество друзей русской свободы». Кстати, они звали Кеннана в президенты, но тот отказался. Исходили члены этого «общества» из того, что в России живет свободолюбивый хороший русский народ, который никак не может освободиться от своего деспотичного правительства. И задача хороших американцев – помочь русскому народу освободиться от плохого правительства.

Сформировавшийся во времена Александра III образ России пережил Николая II, большевиков и, может быть, он и сегодня популярен. Правительства были разные, но идея о деспотичном правительстве и свободолюбивом народе осталась. Причем, в этом «Американском обществе друзей русской свободы» значительная часть основателей – бывшие борцы за освобождение негров в США или их дети. И некоторые вещи в их речах о России были буквально перенесены туда из речей за освобождение негров. То есть, как раньше говорилось, что северяне могут помочь рабам, которые сами не могут восстать на Юге, так же говорилось, что надо как-то помочь русским, которые сами не могут восстать и освободиться от деспотичного правительства.

Те, кто спорил с ««Американским обществом друзей русской свободы», в это время сами себя называли русофилами и их так стали называть потом. Людьми, которые любили Россию. А что они любили в России, интересно? Это люди, которые любили русскую литературу и стали переводить на английский язык и публиковать в Америке работы Тургенева, Толстого, Достоевского, Чехова. Это люди, которые привезли в Америку Чайковского – он даже премьеры некоторых своих произведений организовывал в Америке. Его там любили и до сих пор любят. То есть, люди, которые обожали русскую культуру, говорили, что не надо интересоваться русской политикой, там все хорошо. Российский народ гармонично живет с правительством. А вот культура там – замечательная! Вот за это и надо любить Россию, а про политику – это не интересно.

И были те, кого можно условно назвать «русофобами» - это примерно те же, что и русофилы, только с противоположным акцентом. Они говорили о народе, любящем деспотию и о деспотичной власти, которая очень гармонично существует с таким народом. Так было издавна и так будет всегда. Какой-нибудь Пайпс туда хорошо вписывается, и эта идея существует и сегодня в части американского общества, пишущего о России.

Вот это три формы, создавшиеся в то время.

В XX веке к американским образам о России добавилось еще представление о революции. В 1905-м, в 1917-м, в 1991-м американцы каждый раз рассчитывали, что вот-вот Россия станет Соединенными Штатами России, русские захотят сделать из себя Америку. В 1905-м американские публицисты активно писали, что Россия станет новыми Соединенными Штатами, свергнув, наконец, это деспотичное правительство. Потом то же самое было в 1917-м году, в 1991-м при распаде СССР. Потом завышенные ожидания американцев уступали место глубокому разочарованию. Каждый раз Россия их не подтверждала, революция все время заходила «куда-то не туда», становилась более радикальной, чем американцы считали допустимым. Американцы ведь любую революцию сравнивали со своей революцией XVIII века, довольно консервативной по меркам более поздних времен. Когда революция 1905 года только набрала свою силу, для американцев это был уже предел допустимого, уже русскую революцию хвалить было нельзя, в ней можно было только разочароваться. И вот этот цикл надежды и потом разочарования повторялся несколько раз. Надежда – разочарование, более глубокое, чем Россия заслуживала своими попытками.

Еще один важный сюжет с конца XIX века – попытка представлять Россию как ученика. Или как объект помощи. Почему? Для понимания надо связать Россию с американской внутриполитической повесткой дня. В первый раз это четко проявилось в 80-е годы, потому что с этой повесткой дня связан поворот к критике России в США, который, в свою очередь, был связан с кризисом американской идентичности после Гражданской войны. Где-то к 70-м годам американцы очень тяжело начали переживать ее последствия. Осознание гибели 600 тысяч человек в братоубийственной бойне, возвращение к власти на Юге бывших рабовладельцев, потому что социальная структура вернулась почти к предвоенному состоянию. В общем, очень много казалось американцам зашедшим не туда, люди начали сомневаться в превосходстве собственного политического строя, потому что трудно гордиться таким строем, который только что привел к Гражданской войне и братоубийству. Плюс еще администрация президента Гранта оказалась очень коррумпированной – это тоже не придавало бодрости. И в этом периоде кризиса идентичности одним из направлений переосмысления себя стал поиск того, по отношению к кому Америка все равно была бы более развитой, более справедливой и продвинутой. И Россия оказалась таким вот хорошим «материалом». Именно поэтому на лекции Кеннана ходило такое количество людей – он рассказывал про страну, где все еще хуже, чем в Америке, где лучшие люди сидят в кандалах на каторге. Именно поэтому в Америке оказался востребованным такой образ России. С другой стороны, в Америке оказался востребованным образ страны, нуждающейся в помощи: когда в 91-м году в России случился неурожай и начался голод, американцы с большим энтузиазмом стали собирать помощь. В Россию пришли корабли с помощью. Художник Айвазовский даже написал две картины – «Корабль помощи» и «Раздача продовольствия» для продажи в Америке, чтобы вырученные деньги снова пустить на покупку продовольствия для голодающих. Это американцам льстило: если они могут помогать кому-то, то это значит, что они все-таки лучшие. Когда в 1921-м году уже в Советской России начался голод, то американская Администрация, до этого помогавшая Европе, перенаправила свои усилия в Россию, несмотря на «великий красный страх» - в это время в Америке большевиков боялись. В 1921 – 1923 годах американцы серьезно помогли голодавшему Поволжью, Южному Уралу. Это был второй такой сюжет с помощью.

Выходит, что Россия, получая помощь, оказывается в несколько «скованном» положении. Америка, оказывая помощь, чувствует себя благородно. Народ, оказывая кому-то помощь, больше верит в себя, лучше про себя думает. Россия оказалась нужна, чтобы поверить в себя. Забегая вперед, скажу: похожая ситуация (в смысле кризиса «идентичности», но другая по результатам) случилась в Америке спустя 100 лет – в 1970-е годы. В 1974 году американцы испытали три удара по своим «столпам»: ОПЕК подняла цены на нефть в четыре раза – и американская экономика провалилась в худший кризис со времен Великой депрессии, «самая мощная экономика» не выдержала решения нескольких арабских стран, показав, что, несмотря на свою мощь, она от кого-то зависит – это вызвало серьезное переосмысление. «Самая мощная армия в мире», которой так гордились американцы, ушла из Вьетнама, практически признав свое поражение в стране, которую не каждый американец мог найти на карте за 10 лет до этого. А «самая лучшая политическая система» привела к Уотергейту, к отставке президента Никсона. То есть, все три опоры американской веры в себя рухнули. США погрузились в очень серьезный кризис «самокопания», если хотите, кризис идентичности. Потом еще Форд, Картер и Рейган пытались восстановить веру американцев в себя, и только Рейгану это удалось. И в очередной раз повлияло на советско-американские отношения. Именно в результате этого кризиса вся политическая элита времен президента Картера «похоронила» разрядку. Ведь перед этим Никсон и Брежнев договорились об очень многих хороших вещах – об ограничении гонки вооружений, о признании границ в Европе, о совместном исследовании космоса (помните «Союз-Аполлон»?). Поступательно шло развитие сближения СССР и США, и казалось, что все так и будет развиваться дальше. Вдруг после отставки Никсона, после короткого правления Форда, который подписал Хельсинские соглашении, во второй половине 70-х все провалилось. Еще до Афганистана, до ввода войск в декабре 1979 года. К этому времени разрядки уже не было. Почему? Потому что США начали активно поддерживать диссидентов в России, бороться за права человека в СССР. Появилась «Хельсинская группа» в Советском Союзе, появились постоянные требования к советскому руководству по соблюдению прав человека. Требования хорошие и правильные, но трудно себе представить, чтобы Соединенные Штаты занимались чем-то таким лет за 10 до этого. Потому что, если мы посмотрим на них с точки зрения американских внутриполитических перемен, то мы увидим, что это было таким приемом: есть страна, в которой хуже, чем у нас. Если США не могут гордиться ни армией, ни экономикой, ни политической системой в этот момент, то они могли гордиться победой движения за гражданские права. Это была «свежая победа» американского общества, победа «Движения за гражданские права», ликвидировавшего сегрегацию на Юге США и предоставив, наконец, всю полноту прав афро-американцам. Это было тем, чем американское общество всерьез гордилось. Спроецировав эту повестку равенства в гражданских правах на международные отношения, на отношения с СССР, Картер снова показал американскому народу, что США – лучше, чем их главный соперник СССР. Конечно, это как-то помогло диссидентскому движению. Картер был религиозным человеком, это тоже важно. Со стороны движения за права человека в СССР была важная подача, но надо понимать, что во времена сегрегации такое было невозможно. Потому что ответ «А у вас вообще негров вешают!» перекрывал любую попытку американцев критиковать СССР за несоблюдение прав человека. И только в середине 70-х американцы впервые смогли это использовать, с гражданскими правами все стало нормально. Для этого можно было пожертвовать разрядкой, потому что вся эта политическая повестка дня важна, конечно, но она всегда уступает внутриполитической повестке, потому что любой президент США пытается стать таким лидером нации, примирителем нации, возродить в американцах веру в себя. Это гораздо важнее, чем подписать какой-то договор об ОСВ-2, например.

Еще один образ, который формировался в США о России на протяжении всех 200 с лишним лет наших отношений – образ союзника в войнах. Здесь надо понимать: каждый раз, когда США вступали в войну, экзистенциально важную для американского народа (не такую, как война во Вьетнаме или какая-то колониальная война, а в такую, когда США могли ощущать свое собственное существование под угрозой), Россия (или СССР) была их союзником. Начиная с войны за независимость, когда Екатерина II выпустила «Декларацию о вооруженном нейтралитете». Конечно, это был не вполне союз, не в той степени, что с Францией, но после Франции Россия оказалась второй страной, которая поддержала колонию. «Декларация о вооруженном нейтралитете» была очевидным образом направлена против английских попыток не допустить торговлю колонии с другими странами. Екатерина пригрозила, что отправит русский флот сопровождать торговые суда, которые торгую с колониями, фактически, это было направлено против Англии. Во время Гражданской войны флот был отправлен в Америку, я про это уже говорил. Позиция Александра II была четко про-федеральная – за Линкольна, в отличие от позиций Англии и Франции. И во время обеих Мировых войн Россия и США, СССР и США оказывались на одной стороне. Когда Вудро Вильсон объявлял о вступлении США в Первую мировую войну в апреле 1917 года, буквально перед этим в России свергли Николая II и страну воспринимали как республику. И в речи перед Конгрессом, где он объяснял, почему Америка вступает в войну только сейчас, он так и сказал, что до этого момента это была война между двумя коалициями старых монархических, даже империалистических (он это слово не использовал, но смысл был таким) империй в Европе, и это была не американская война. А вот сейчас страны очень четко разделились: с одной стороны – устаревшие монархии Германии и Австро-Венгрии, а с другой стороны – демократическая Франция, демократическая свободная Великобритания и демократическая теперь Россия. Совершенно очевидно, что место США – на стороне этой «лиги чести», как он сказал. И во Второй мировой страны были союзниками. И вообще, представление о том, что в важных войнах мы можем быть «на одной стороне», очень хорошо сработало после терактов 2001 года. Тогда Путин первый позвонил Дж. Бушу-младшему и предложил вместе бороться против террора. Когда Буш объявил войну с террором, то на несколько месяцев казалось, что опять США и Россия воюют вместе, теперь уже с терроризмом. Происходило возрождение образа России как серьезного союзника в важных для Америки событиях. Это не распространяется на войны типа вьетнамской или афганской. Потому что те стороны для Америки не были экзистенциальными, не были угрозой для существования самой страны. А вот там, где затронута, по представлениям американцев, возможность существования – здесь Россия всегда союзник.

Еще одна важная часть наших отношений – эмигранты. Можно услышать, что у России и Америки мало общего. Как правило те, кто это говорит, забывают, что ни в одну из стран Европы не было такого количества эмигрантов из России, как в США. В конце XIX – начале XX века из Российской империи в Соединенные штаты уехало, по некоторым оценкам, порядка трех миллионов человек. Даже сейчас три миллиона – это 1% населения США, а в то время это было около 10%, – огромное количество людей. В основном уезжавшие были евреями. Кто-то говорит, что это же не вполне Росси, но я не понимаю – почему? Все равно это были евреи из Российской империи. Больше того, они бежали от Российской империи, и те из них, кто потом в Америке начинал какие-то политические проекты, подстраивали их под свои образы России. Наиболее яркий пример, если говорим о конце XIX века – Эмма Гольдман, девушка из еврейской петербургской семьи, уехавшая в Америку в начале 80-х, когда началась реакция Александра III. Как только она уехала в Америку, там случился взрыв в Чикаго, в котором обвинили анархистов и их казнили. После чего Эмма решила, что Америка – страна такая же как и Россия, где людей за свободу казнят, как и в России, и она всю жизнь посвятила борьбе против авторитарного, как она считала, американского государства. Ее образ государства сформировался в Российской империи, но, уехав в Америку, она стала лидером анархистов. К началу XX века Эмма Гольдман, безусловно, была лидером американских анархистов. Анархисты на тот момент были самой мощной группой в Америке. Когда анархист убил президента Мак-Кинли, то первой, кого арестовали, была Эмма Гольдман, хотя никакого личного отношения к этому случаю она не имела. Ее до сих пор помнят – феминистки вспоминают ее как свою предтечу, ее вспоминали в 60-е годы во время студенческих протестов. Есть фотография, где они маршируют с плакатом: «Эмма говорила это в 1910, мы повторяем это сейчас!».

Другая судьба: тоже девушка из еврейской семьи Алиса Розенбаум уехала в 1927 году в Америку. Если Эмма уезжала из самодержавной царской империи и потом всю жизнь боролась за свободу, став одним из лидеров левого движения в Америке, то Алиса уезжала из Советской России, которая революционизировала все и вся. В Америке она взяла псевдоним Айн Рэнд и стала лидером, почти теоретиком, правого движения. Я бы сказал, что и в том и в другом случае опыт юности в России повлиял на то, за что они потом боролись на протяжении остальной жизни. Для одной девушки борьба против все подавляющего государства стала смыслом жизни, а для другой смыслом жизни стала борьба против революции, против левых экспериментов. И та и другая помогли сформировать американское представление о политике. Мы об этом мало, что знаем.

Я уже не говорю о том, что американская культура в значительной степени создана эмигрантами из России. Исаак Дунаевский – человек, который написал всю популярную музыку в Америке, создал несколько десятков хитов в XX веке. Такого больше не было. Когда он умер, президент пришел на его похороны. А родился он в Тюмени, уехав в Америку подростком с родителями. Три из четырех главных голливудских киностудии были созданы выходцами из России. Основатели компании «Уорнер Бразерс» братья Уорнеры родились в России, основатель 20th Century Pictures родился в Рыбинске, Метро Голдвин Майер также основали выходцы из России. В эпоху оттепели было подписано соглашение о культурных обменах. Из СССР в Америку поехали музыканты, танцоры, балет, и из Америки в Россию такие же коллективы поехали на обмен. Соул Юрек, главный импресарио, который этим занимался (кстати, тоже выходец из России) шутя говорил: «Что такое культурный обмен между СССР и США? Это когда они нам привозят своих евреев из Одессы, а мы им – своих евреев из Одессы». То есть, вклад в культуру очень большой, не говоря уже о том, что был вклад и в инженерное развитие США.

Про то, что российские модернизации были в значительной степени американизацией, я уже сказал. Отъезд большого количества образованных людей после революции 1917 года привел к тому, что некоторые отрасли американской промышленности оказались сильно преобразованными выходцами из России. Наиболее яркая фигура из них – Сикорский. В 1915 году он был наиболее крупным самолетостроителем в России, построил «Илью Муромца», самый крупный самолет того времени, после революции уехал в Америку, переключившись на вертолетостроение. И до сих пор «Сикорский» - это крупнейшая вертолетная компания США. Можно вспомнить Зворыкина, Понятого – изобретателя видеомагнитофона. Люди из России повлияли на инженерную мысль США. Так что без русских эмигрантов Америка выглядела бы очень сильно по-другому. Во многих смыслах. Ни на одну страну Европы русские мигранты так не повлияли. Конечно, некоторые эмигранты не хотели иметь ничего общего со страной, из которой они уехали, но это желание очень влияло на их представление о том, как должна выглядеть Америка.

И последнее. Я уже говорил о «циклах» нашего отношения к Америке – что каждый раз, когда руководство России пытается начать компанию по технологической и экономической модернизации, оно зовет американцев. Это было в царской России, при большевиках, при Хрущеве, при Горбачеве, даже при Медведеве. Зато каждый раз, когда в России государство ставит целью стабилизацию или переходит в состояние стагнации (разные слова существуют для одного и того же состояния), США становятся угрозой. Во всяком случае, в государственном дискурсе. Каждый раз на США начинают смотреть как на страну-дестабилизатора. Воспоминания о том, что эта страна выросла из революции, становятся ее негативным образом. Началось это в конце XIX века.

Когда-то я смотрел дореволюционные учебники – что там писали про Америку. Вот учебник начала XX века, где очень хорошо описываются Соединенные Штаты, как они хорошо развиваются, какая это замечательная страна, описывается война за независимость и создание Конституции в США. В конце российский автор пишет: «Но вот остались две проблемы, которые отцы–основатели США не решили. Первая проблема: они не смогли запретить рабство, что привело потом к Гражданской войне. Вторая: они зачем-то ввели в Конституцию регулярные выборы, которые дестабилизируют страну каждые четыре года». Вот по такому учебнику учились сто с небольшим лет назад.

Первый пик «холодной войны» пришелся на последние годы жизни Сталина, попытка стабилизации внутри России совпала с очень мощной антиамериканской компанией. Последние годы жизни Брежнева тоже были связаны с очень сильным государственным антиамериканизмом. Мы видели сильный американизм после событий 2011 – 2012 годов в России. То есть, каждый раз государством используется одна очень простая идея: те, кто хочет перемен в России, на самом деле выполняют не свою повестку дня, это американцы пытаются «расшатать» наше государство. Это было до революции, это было после революции, это было после развала СССР, при Путине, если хотите.

Цикл: когда российское государство хочет модернизироваться, оно смотрит на Америку как на источник инноваций. Когда оно пытается укрепиться, оно смотрит на Америку как на угрозу, вызов, рисует ее таким образом. Эти циклы постоянно возвращаются к нам, и сейчас мы переживаем очередной цикл.

Соединенные Штаты, в свою очередь, тоже используют Россию. История с Трампом показывает, что США используют Россию как некую экзистенциальную угрозу. Последние несколько месяцев очень активно, еще до выборов Трампа и в последние месяцы президентства Барака Обамы, некоторые ученые и журналисты в большом количестве начали писать о том, что вернулась холодная война. На самом деле любой исследователь, изучавший ее, скажет, что ничего подобного не было ни в 2015, ни в 2016, нет в 2017. «Холодная война» - это совсем другой феномен, там очень много того, что не происходит сегодня. Но, тем не менее, основания говорить о «новой холодной войне» были, и были именно потому, что весь багаж риторики, созданной во время холодной войны, очень легко был реанимирован и использован при совершенно других обстоятельствах. Именно потому, что этот багаж важен не столько и не только во внешнеполитических диалогах, а важен для внутреннего диалога в США. И для внутриполитического диалога совершенно неважно, что делает или не делает Россия. Важно, что этот риторический диалог направлен против политических противников. Может быть, вы помните, как на выборы 2012 года, когда переизбирался Обама, его тогдашний оппонент Митт Ромни вдруг сказал: «Да ведь Россия – наш главный геополитический противник, враг!» Тогда это прозвучало очень странно, даже в самой Америке, его подняли на смех. Но главной мишенью Ромни в 2012 году была не Россия, а Барак Обама, который одним из главных достижений своего первого срока президентства называл перезагрузку отношений с Россией. То есть, для того, чтобы уязвить своего политического оппонента Обаму и дискредитировать его достижения, среди которых названа нормализация отношений с Россией, надо было сказать, что тот подружился с главным врагом. Спустя четыре года все было прямо наоборот – оказывается, Обама очень сильно поругался с Россией, и Трамп «зашел» уже с противоположной стороны: если предшественник поругался, то мы будем дружить с Россией. Но все пошло немного не по плану и сегодня мы наблюдаем очень любопытную историю. Спасибо.

Б. Долгин: Спасибо. Буквально несколько моих вопросов. Первое: среди образов США в России и в СССР, как мне кажется, присутствовал еще один – образ некоторого финансового центра мира. Совпадает ли мое ощущение с Вашим? Притом, скорее с некоторым негативным оттенком эти символы – Уолл-стрит, дядя Сэм с долларом на шляпе.

И.И. Курилла: Знаете, я бы сказал так, что одним из образов американцев с самого начала контактов с Россией в начале XIX века был образ людей, которые слишком много внимания уделяют деньгам, постоянно цитируют «Время – деньги».. Все съездившие в Америку говорили, что, действительно, американцы сильно зациклены на том, чтобы зарабатывать – это очень удивляло россиян, которые туда приезжали. Финансовым центром в XIX веке Америка не была, это появилось уже в XX веке, но страной, в которой помешаны на деньгах, как считали русские, она уже была. Когда Горький в начале XX века написал свой «Город желтого дьявола» про Нью-Йорк, то это стало образом не только Нью-Йорка, но и США в целом. Текст очень сильный – Горький написал его явно в большом раздражении. Он приехал в Нью-Йорк со своей второй женой, а американцы вторых жен не признавали, там еще была сильна ханжеская культура. Когда газеты узнали, что у него есть первая жена, а он приехал со второй, то его просто выгнали из гостиницы. И он с трудом нашел друзей, у которых потом жил, его перестали принимать, хотя, когда он только приехал, его встречала большая делегация, где был престарелый Марк Твен. Но после этого его нигде не принимали. И тогда появился «Город желтого дьявола». Текст сильный и до сих пор влияет на наше представление об Америке.

Б. Долгин: Второе – это, скорее, соображение, а не вопрос. Я соглашусь, что в годы Картера поддержка диссидентского движения в СССР усилилась, но не соглашусь с тем, что ее не было до того. Были и ходатайства о том, чтобы кого-то выпустили, и обмены диссидентов были, и поддержка движений и активная деятельность радиостанций «Радио Свобода» и «Голос Америки». Может быть, это не имело прямой президентской поддержки в базовых речах, хотя, по-моему, в каких-то делах договаривался непосредственно и Никсон.

И.И. Курилла: Да, вы правы, поправка Джексона–Веника была еще до Картера, в 1974-м год, это было наказание для СССР, что он не выпускал евреев из страны. Центром президентской повестки дня по отношению к России это стало только при Картере. Для Никсона это было неглавной темой, потому что он и Брежнев договаривались о серьезных вещах, как они оба считали: вооружение, торговля, стратегические вещи. А Картер оказался готов пожертвовать этим ради «каких-то» прав человека, чего Политбюро ЦК КПСС понять не могло. А Картеру, как религиозному человеку, это было понятно самому – это с одной стороны, а с другой стороны – это было важным аргументом в его попытках объединить нацию и пробудить в американцах чувство превосходства по отношению к СССР. И, кстати сказать, это было время «вновь рожденных» религиозных американцев, когда многие заново повернулись к религии, когда телепроповедник Билли Грэм стал очень популярен. Американцы, разочаровавшись в экономике, политике и всем остальном, повернулись к религии. Картер тоже был одним из таких американцев, и это было частью причин, почему права человека его так волновали.

Если уж я вспомнил про отношение к религии – то это одно из отличий русских и американцев. В записках путешественников первой половины XIX века американцы, приезжавшие в Россию, обязательно писали о том, как в России обстоят дела с религией – буквально на первых страницах мемуаров, в письмах домой. Писали, что в Петербурге на центральном проспекте есть храмы разных религий, не только православные, но и протестантские и католические. Что в Российской империи министерские должности занимают немцы-протестанты – смотрите, какая веротерпимая империя. Отношение русских к религии было очень важно для американцев.

Если мы посмотрим тексты русских, побывавших в Америке, то там вообще ничего нет про религию. Пишут про индейцев, про технологии, про странную афро-американскую церковь , где все танцуют – это интересно и необычно, про это можно и написать. Но в целом вопроса о вере практически нет. И это как раз показатель того, что для американцев религия важна: приезжая в другую страну, они начинают искать важную для себя часть представления о мире. А у русских религия в XIX веке уже не занимала того места, которое занимала у американцев. Этот дисбаланс существует на протяжении всего XX века. Американцы все время пытаются помочь русским инаковерующим или просто верующим во времена СССР, и это не всегда находит ожидаемую ими реакцию внутри России. Конечно, советская власть повлияла на «дехристианизацию» страны, но даже до советской власти это отличие четко видно в текстах.

Вопрос: Я с вами в какой-то степени согласен по поводу Картера, но не во всем. Вы сказали, что отношения стран при нем ухудшились. Но на самом деле ведь именно Картер и Брежнев заключили договор ОСВ-2 об ограничении стратегических вооружений. Картер – лауреат Нобелевской премии мира, боролся за права человека во всем мире, не только в СССР. За это его многие ненавидели, например, индонезийский диктатор Сухарто. Особенно за роль Картера в освобождении восточного Тимора. И еще: Вы почему-то не упомянули Джона Кеннеди. А на той неделе исполняется 100 лет со дня его рождения, я полагаю, что в Америке эту дату будут отмечать. И Джон Кеннеди был как раз тем человеком, тем президентом, с которым в СССР связывались большие надежды на улучшение отношений и на развитие сотрудничества. В 1963 году был заключен договор об ограничении ядерных испытаний, за несколько месяцев до гибели Кеннеди. Хрущев в своих мемуарах упоминает о том, что Кеннеди был лучшим президентом из тех, с кем ему пришлось встречаться. Еще вопрос: по поводу «лунной программы», которая была при Никсоне. Почему в течение 50 лет они туда никого не запускают – видимо, никакого «американского покорения космоса» не было? И последнее: Послы СССР и России в Америке были как-то известны. В 50-х годах это был Меньшиков, а в 60-х и 70-х это был Добрынин. А сейчас появился какой-то, даже фамилию не помню.

И.И. Курилла: Кисляк. Он давно «появился».

Вопрос (продолжение): У нас как-то его скрывают, что ли? И поводу Николая II: он, будучи наследником престола, был отправлен в кругосветное путешествие, но почему-то не поехал в Америку – чем это объяснить?

И.И. Курилла: Много всего, попробую коротко. Нет, посла никто не «скрывает». Картер, действительно, получил Нобелевскую премию, но за то, что он делал уже после того, когда был президентом США. Восточный Тимор и другие – это, скорее, его пост-президентские заслуги, а не президентские. ОСВ-2 был подписан при Картере, из-за Афганистана не был ратифицирован, но работа над ОСВ-2 началась после подписания ОСВ-1 в 1972 году, это все-таки было «эхо разрядки», которую начал Никсон с Брежневым. Заслуга Картера здесь не сильно большая. По сравнению с тем, сколько всего было заключено с 1970 по 1975 годы, вплоть до Хельсинки – с десяток больших договоров, политических и военно-технических, – это был единственный договор. Да, разрядка могла начаться в 1963 году, даже почти началась. История с Кеннеди была такая: Хрущев его сначала недооценил, мол, мальчишка, на которого можно и надавить. Это привело к кубинскому ракетному кризису, когда мир был на волоске от войны. Так что сказать, что при Кеннеди отношения были очень хорошие, наверное, нельзя, но этот кризис повлиял на них обоих. Потому что Кеннеди, спустя три месяца после этого, произнес в American University знаменитую речь, которая, практически, была программой разрядки и сосуществования. И после этого там был подписан договор о запрещении ядерных испытаний в трех средах, который Вы упомянули. Но Кеннеди убили, у Джонсона была более внутренняя «повестка дня», потом начался Вьетнам, и только Никсон вернулся к тому, что начал было делать Кеннеди.

Б. Долгин: Прошу прощения, но ведь некоторое «потепление» началось еще при Эйзенхауэре?

И.И. Курилла: Да, но после этого все вернулось «на круги своя». Это было до Карибского кризиса и до сбитого самолета Пауэрса. Но, когда Хрущев захотел модернизировать СССР, он поехал в США, встречался там с фермерами в Айове, если помните. Не только кукурузу, про которую все помнят, но еще он привез из США модель магазинов самообслуживания, столовых, где все идут с подносами и выбирают себе еду. Его таким образом покормили в столовой штаб-квартиры компании IBM в Калифорнии, после чего он по возвращении сказал, что и у нас надо так же сделать. Говорят, что подземные переходы он подсмотрел. Даже элементы массового жилищного строительства, чем он и без американцев занимался бы, совмещенный санузел, который очень не нравился советским людям, в каком-то смысле взяты от Америки. Но я не готов утверждать, что это именно так, потому что не видел никаких подтверждений. Но похоже на правду, потому что Хрущев пытался многое скопировать из Америки в конце 50-х годов. А потом американцы его обманули, на Эйзенхауэра он обиделся из-за Пауэрса, а при Кеннеди произошло качественное изменение в гонке вооружений, которое, в конце концов, СССР и подкосило. Потому что до Эйзенхауэра включительно гонка вооружений между СССР и США была гонкой качества. Кто первым испытает более сильную бомбу, кто первым запустит межконтинентальную ракету? И СССР начал лидировать. Если атомную бомбу первыми испытали американцы, то межконтинентальную ракету – уже СССР. Советский союз показал, что он может соревноваться в создании новых видов оружия. А Кеннеди перевел эту гонку вооружений из качественной в количественную плоскость. Он подписал программу массового наращивания – строительства массы подводных лодок с ядерным оружием, массового количества межконтинентальных ракет, и гонка вооружений переключилась из качества в экономику. А экономически США были, конечно, гораздо сильнее, чем Советский Союз. СССР надорвался в этой гонке вооружений. До Кеннеди этого не было. Тут его роль для США хорошая, наверное, а вот с точки зрения перспектив СССР – не очень.

Б. Долгин: Хотя тут его воспринимали с симпатией.

И.И. Курилла: Да, безусловно. Его во всем мире воспринимали с симпатией. Несмотря на Карибский кризис – ведь при нем чуть война не началась. А все равно – симпатия. Кстати, говоря о Джоне Кеннеди я не могу не вспомнить Жаклин Кеннеди, которая внесла в мир моды свой стиль. После жены Эйзенхауэра, которая одевалась очень старомодно, вдруг появилась Жаклин и стала законодательницей моды. Почему я про это вспомнил? Ее модельером, который все это шил, был Олег Кассини, внук бывшего русского посла в США, тоже родившийся в России. Фирма «Кассини» существует до сих пор, шьет свадебные платья, но в 60-е годы Олег Кассини был человеком, который кроме Жаклин Кеннеди одевал половину голливудских звезд. Модельер, который внес большой вклад в моду американских 60-х.

Про «лунную программу». Теорию о том, что на Луну вообще не летали, я не буду комментировать. Интересно другое сказать: холодная война в целом подтолкнула технологии, связанные со сложной физикой, заставила государство вкладывать большие деньги в то, что не сулит непосредственной прибыли. Это сейчас какой-нибудь Маск может рассчитывать на то, что космические полеты принесут прибыль. А когда это все начиналось в 1950-х –1960-х годах, это была чисто оборонная программа. И только государство могло вложить бешеные миллиарды в создание ракет. И полет на Луну – это такой же spin-off от военной программы. Пока была «холодная война», и две страны боялись получить удар друг от друга, государства вкладывали большие деньги в такие «не нужные народному хозяйству» вещи (как сказали бы тогда), как полеты на Луну. Но уже со времен разрядки Никсона финансирование этих программ было урезано. А с тех пор, как СССР распался, НАСА вообще живет под угрозой закрытия. Их финансирование сегодня на порядки отличается от финансирования в прежние времена – совсем другой объем. Холодная война подтолкнула технологии во всех странах, космос, во всяком случае, был частью этого. Не летают на Луну? Холодная война закончилась.

Кстати о послах: а вы сегодняшних космонавтов всех по фамилиям знаете? Когда-то и космонавтов всех знали. Сейчас на слуху часто те, кого мы еще «тогда» знали. Это я к тому, что раньше представителей каких-то профессий все знали. Посол в США во времена холодной войны – это, конечно, фигура. Хотя в советское время про них мало говорили, это они потом уже стали мемуары писать. Как тот же Добрынин. А сейчас – ну, да, должность. Хотя вот Кисляка мы все узнали. Опять же – из-за обострения отношений, из-за того, что он стал привлекать внимание журналистов.

Вопрос: Скажите, для Америки кто главный враг – Россия или Китай?

И.И. Курилла: Этот вопрос в связи с Трампом обсуждался очень активно, потому что как раз в прошлом году очень видный американский специалист по международным отношениям Джон Миршаймер опубликовал статью, в которой говорил: что вы прицепились к России? У нас главный вызов идет со стороны Китая. Россия – это вчерашняя проблема, завтрашняя проблема – это Китай. Когда Трамп пришел к власти, то ожидали, что он или прислушается к Миршаймеру или сам придет к такому выводу. Но, как мы видим, этого не произошло, Трамп, может быть, чего-то такого и хотел, но состояние общества не дало.

Вот мы опять соскочили на «старые рельсы» - накоплено описание России как врага в американской риторике, а образ Китая не накоплен. Не хватает слов, чтобы Китай воспринимать как угрозу. Об этом даже написана книга в Америке. Об отношении США к России и Китаю, где они задаются вопросом: почему американцы гораздо больше критикуют Россию, чем Китай, хотя в Китае был еще более радикальный коммунизм, и до сих пор коммунизм у власти, а Россия уже не коммунистическая? И один из ответов – Китай очень долго оставался экзотикой и его просто нельзя было описать, в то время, как Россию описывали люди, хотевшие достичь каких-то политических целей внутри США. Про Китай писали только специалисты по культуре, аналог американских «русофилов», те, кто говорил, что политика не нужна и нужно только слушать музыку и читать литературу. Они говорили о том, какая замечательная древняя культура Китая и надо Китай изучать таким образом. А те, кто занимался изучением политики, про Китай вообще ничего сказать не могли. Поэтому в американском общественном дискурсе накоплено очень много образов, понятий, слов, риторических приемов, которыми можно что-то сказать про Россию, в основном – негативное. А про Китай всего этого нет. Поэтому когда это все актуализируется в остром скандале, как сейчас с Трампом, всплывает то, что уже готово. Вырабатывать какие-то новые подходы к Китаю сейчас некогда. Это медленный процесс. Может быть, когда американская политическая сцена успокоится, то Трамп или его преемник скажет: да, по объективным данным Китай растет, и американские политики и политологи это осознают. Таким образом, какой-то сдвиг будет происходить, но на сегодняшний день он еще не произошел.

Б. Долгин: Это немного странно после 70-х годов. Когда одним из значимых достижений Никсона был визит в Китай, началась эта сложноустроенная «игра на троих»: СССР – Китай – США, переводили «Маленькую красную книжку» председателя Мао, которая пользовалась популярностью. То есть, политически Китай все-таки обсуждался. И на уровне возможной конкуренции это звучит уже последние лет десять. Как минимум.

И.И. Курилла: Когда экономика уже выросла.

Б. Долгин: Да, да, когда экономика уже стала так расти, что это вызвало уже беспокойство, плюс военные расходы. Это активно звучит – вопрос Тайваня и так далее. Несомненно, что про Россию гораздо больше образов и некоторых традиций описания, но, конечно, Китай уже видят, мне кажется.

И.И. Курилла: Трудно «не заметить» Китай! Но «конституирующий другой» может быть только один. Как правило только один. Редко – два «конституирующих других», но для Америки на протяжении уже более 100 лет «конституирующим другим» была только Россия. Одна страна – СССР, Россия, но не Китай. Да, Китай виден, заметен. Да и Европа заметна больше, чем Китай. Но «конституирующий другой» - это Россия. Поэтому, когда говорят о своих внутренних проблемах, то вспоминают Россию. А Китай не вспоминают, про него говорят тогда, когда говорят про Китай. А про него говорят гораздо реже, чем про себя.

Б. Долгин: Очень важный тезис. Еще вопросы?

Вопрос: Я хотела спросить Вас: что Вы думаете о эпохе Горбачев – Рейган? Ведь у Рейгана была совсем другая политика, нежели у Картера. Но ведь переговоры Шеварднадзе заложили первую ступень, чтобы программа вооружения дальше сошла на нет. Как бы Вы могли характеризовать этот период и с точки зрения «конституирующего другого» тоже?

И.И. Курилла: Я бы не сказал, что тут что-то осталось от Картера, потому что в начале 80-х было такое «второе издание» холодной войны. Размещение ракет средней дальности в Европе, SS-20, Першинги, если помните, крылатые ракеты. Андропов тогда тоже стал размещать их в ГДР и в Чехословакии – совсем посреди Европы. Там тогда началось мощное движение против американских ракет. 1 сентября 1983 года СССР сбил южно-корейский лайнер – уже никаких следов от разрядки не осталось. Но, конечно, Горбачев перехватил инициативу. Он выдвинул настолько радикальные предложения Рейгану на первой же встрече, потом это все рассказал на пресс-конференции, что весь мир ахнул. После этого инициатива была у СССР, на всем протяжении пребывания Горбачева у власти. Рейган, конечно, на это отвечал, но… Когда пришел Буш, первое, что ему посоветовали советники: «Возьми паузу в отношении с СССР, а то так и будешь ведомым, как Рейган». И Буш ухитрился «взять паузу» на весь 1989 год, не встречался с Горбачевым все то время, пока шли события в Центральной Европе, как теперь говорят. Встреча на Мальте была уже по их итогам. А до этого ничего не было. Более того, Буш проехал по странам Центральной Европы буквально за несколько месяцев до этих «бархатных революций». И по итогам этой поездки Буш обращался к Горбачеву с просьбой не допустить этих революций! То есть, в это время США испугались, что к власти в Центральной Европе придут безответственные политики, которые встречались с Бушем в качестве демократической оппозиции. Это странно, потому что в Центральной Европе тогда на некоторое время возник миф о том, что их поддерживали США, а СССР не хотел и уступил только под давлением Соединенных Штатов. На самом деле все прямо наоборот, потому что Буш-старший очень испугался того, что происходит в Восточной (Центральной) Европе, и обратился в СССР. Архив Национальной безопасности опубликовал документы 89го года, очень любопытная книга. Оказывается, что Горбачев гораздо больше «революционизировал» Центральную Европу, чем Америка. Соединенные Штаты уговаривали этого не делать – пусть там сидят умеренные коммунисты. Это часть того, что было при Горбачеве. Конечно, все помнят еще пресс-конференцию в Рейкъявике, когда он вышел и сказал: «Вы знаете, мы тут договорились с президентом Соединенных Штатов сократить на 50% ядерную триаду». Прозвучало как бомба! Потому что даже в эпоху разрядки максимум, о чем договаривались – не производить чего-то нового, ограничивать. Причем, он минут 20 все подробно перечислял, о чем договорились, а потом сказал: «Президент Рейган сказал, что он не может отказаться от программы «Звездных войн», поэтому мы ничего не подписали». Казалось бы, что уехали-то ни с чем, но эффект был огромный: оказывается, можно договориться о сокращении на 50%! С обеих сторон это не было поддавками, это было выгодно и той и другой стороне. Знаете, очень любопытно: в Америке после распада СССР в 1991м году при Буше утвердился триумфализм. Потому что в новогоднем обращении к американскому народу после распада СССР Буш сказал: «Советского Союза больше нет, страны, которая была нашей угрозой, больше нет, это большая победа американского народа!» Дословно почти. С этим до сих пор спорят некоторые политики: Джек Метлок, который был тогда американским послом в Москве, активно выступает с лекциями везде, где может, и говорит, что это была большая ошибка Буша, что на самом деле окончание холодной войны было общей победой и что нельзя было победу в ней и распад СССР превращать в единое событие. «Холодную войну мы победили вместе, а СССР распался по внутренним причинам». И это более правильный взгляд на вещи, но, к сожалению, то, что говорит Метлок, не является мейнстримом в США. И взаимное непонимание частично исходит из этого, что Россия тоже не готова признать проигрыш. Кто-то считает, что СССР проиграл, кто-то считает, что произошла неправильная трактовка события.

Б. Долгин: При этом, конечно, очень важно, что для заметной части властных элит трактовка «проиграли – и поэтому СССР распался» очень приятна. Это то, от чего дальше отталкивается конфронтационная линия?

И.И. Курилла: Да, да, внешний враг виноват, не внутренние причины.

Вопрос: Скажите, насколько роль личности американского президента влияет на внешнюю политику? Простые люди привыкли слышать о том, что американскую политику делают определенные круги людей, и насколько все-таки президент может ее определять?

И.И. Курилла: Да, понятно, спасибо. С одной стороны, у американского президента во внешней политике полномочий гораздо больше, чем во внутренней. Система сдержек и противовесов в большей степени направлена на внутриполитические усиления президента. В возможности отправить куда-то войска и кого-то разбомбить у президента полномочия очень большие. Собственно, Трамп это уже продемонстрировал, нанеся удар в Сирии, отправив авианосцы в Корею. С другой стороны то, о чем я говорил на протяжении всей лекции – то, как формируются образы – тоже влияет на политику. Потому что мы видим это по Трампу. Мы не очень знаем, что он думает и думает ли. Но представим, что он думает так, как нам хотелось бы, что он хочет наладить отношения с Россией. Но оказывается, что он этого сделать не может. Пока еще не может. Мы не знаем, о чем они разговаривали с Лавровым, наверное, Трамп боится, что любая утечка будет использована против него. Особенно в отношениях с Россией. Тем не менее, о чем-то они договариваются, встречаются – значит, работа над совместной повесткой дня идет, просто мы не знаем конкретики. Так вот, оказывается, что президент США ограничен не столько финансовыми рамками – Федеральной Резервной Системе до России дела нет. Не внутренним государством, которое его в чем-то поправляет. А ограничен президент американским дискурсом, поскольку в американском обществе существует представление о России как об угрозе, оно уже актуализировано внутриполитической борьбой. Вот это и не дает ему действовать. Независимо от того, правда или нет вмешательство России в выборы в США. Даже если бы это и была правда, уже можно было бы об этом забыть, но эту проблему постоянно будоражат, к ней добавляются любые встречи – с Кисляком, с любыми официальными лицами, утечки иногда выглядят совершенно анекдотично. Дискурс работает, что называется, сам. Раз Россия уже стала главным аргументом попытки импичмента Трампа – то пусть уж лучше Трамп борется с обвинениями в том, что он является российским шпионом, чем делает что-то вредное. И дискурс работает сам по себе, не потому, что Россия что-то делает. Она могла ничего не делать, но дискурс уже работал. Ограничением президента является не какая-то законспирированная конкретная сеть «внутренних политиков», а то, что в американском обществе существует некий образ «конституирующего другого», России, который очень легко используется политическими врагами.

И в России сближение с Америкой тоже ограничено таким дискурсом! Представьте себе политика, который скажет: «А давайте, мы будем дружить с Соединенными Штатами!»? Значительная часть общества и другой элиты тут же обвинит его в предательстве интересов страны, Америка же всегда была врагом. Понимаете, дискурс будет работать сам по себе. Накоплен уже антиамериканизм, представление о стране, которая вмешивается в наши дела. Это тоже зеркально работает в двух странах. И именно только по отношению друг к другу. Не по отношению к Франции, к Германии или к Китаю. Это – наследие того дискурсивного конструирования друг друга как «конституирующего другого», как другого, по отношению к которому мы строим свою идентичность. Чтобы изменилось отношение друг к другу нужно, чтобы внутри страны случился очередной кризис идентичности. Вот не знаю, нужно такое или нет. В СССР в период перестройки и после распада был такой кризис. С конца 80-х и до середины 90-х мы жили в огромном кризисе, не только экономическом, но и в кризисе «А кто мы такие?». Помните, когда Ельцин сказал: «Давайте национальную идею придумывать» - это был кризис идентичности. И это было моментом, когда в России отношение к США могло измениться прямо сразу. Собственно, оно и поменялось – был такой период любви к Америке. Она казалась большим другом. При «позднем Горбачеве» или при «раннем Ельцине». А в США в это время никакого кризиса не было, был большой триумфализм по поводу победы в холодной войне. Это было не симметрично, в результате, это не изменило в «дальней перспективе» отношения между нашими странами. Может быть, в США какой-то кризис случится при Трампе, что сможет изменить отношение к России? Но может еще и в более худшую сторону поменять. В общем, следим за Соединенными Штатами, там сейчас очень интересно, каждый день что-то происходит.

Вопрос: Спасибо вам за увлекательную лекцию о том, как работает «политический маркетинг», потому что умение продавать жупела своему народу – это свойство любой, наверное, политической элиты. Замечательно было изложено про цикличность. Скажите: а если на базе Вашего исследования провести небольшое моделирование о том, когда жупел-Россия превратится в жупела-Китай? Как Вы думаете, когда эту идею начнут скармливать народу? Просто любопытно. Вы не пробовали такое моделировать?

И.И. Курилла: Спасибо. Нет, я не пробовал. Я всегда очень осторожен в перспективах. Наверное, это случится, но когда? Я не стал бы использовать здесь слово «маркетинг». Не только потому, что я не очень разбираюсь в экономическом маркетинге, а потому, что здесь есть одно очень важное отличие: в маркетинге есть сознательная воля людей, которые это придумывают. В том, что я говорил – нельзя сказать, что сели люди и подумали: «А как бы нам решить свою внутреннюю проблему?» Это возникает, что называется, спонтанно, в какой-то удачной находке какого-то журналиста, которую все подхватывают, но это не изобретение какой-то группы советников. Не бывает такого. Это несознательное действие. А сознательное действие идет по следам того, что уже существует. Да, политические планировщики могут использовать то, что уже есть: «все же понимают, что Россия – враг, давайте, опять вытянем эту тему». Но не создают ее с нуля. Мы видим, что не срабатывает «назначение на должность». Это некий объективно развивающийся процесс, в котором нет единого автора или группы авторов, которые этим занимаются. Интересный аналитический вопрос – как бы это исследовать, и это очень сложно прогнозировать. У меня в руках нет «инструмента», как это можно просчитать или спрогнозировать на будущее. Можно представить, в каком направлении это будет развиваться, но как долго?

Вопрос: Скажите, образ «конституирующего другого» в связи со Второй мировой войной – как воспринимался американцами советский народ? Ведь была дилемма: с одной стороны – партнерство в войне против фашистской Германии, с другой стороны – режим, с которым было партнерство, тоже вряд ли внушал какие-то хорошие чувства американцам. Каким было восприятие тогда и как оно менялось до наших дней?

И.И. Курилла: Если прямо «до наших дней», то это – еще одна лекция. Я попробую коротко сказать про 40-е годы. Там была некая целенаправленная попытка со стороны администрации Рузвельта улучшить образ СССР в Соединенных Штатах. Рузвельт сам к этому подталкивал, и Голливуд с большим удовольствием в этом участвовал. Был выпущен целый ряд фильмов, в которых СССР был показан только с хорошей стороны, начиная с «Миссии в Москву». Посол США в Москве в 1937 - 1938 годах Дэвис написал мемуары про то, какой Советский Союз при Сталине правильный, описал процесс над Бухариным – он приходил на открытые процессы. И написал, что суд доказал, что Бухарин и его подельники – это шпионы, вредители. Потом в начале войны по этой книге был поставлен фильм «Миссия в Москву», где Сталин был показан таким мудрым руководителем. Потом было снято несколько романтических фильмов, про борьбу замечательной Красной Армии против Гитлера. В общем, формировался с помощью Голливуда, с помощью пропаганды образ Советского Союза как союзника, как положительной стороны. Были выпущены инструкции для американских военных, которые могли контактировать с русскими: о чем можно разговаривать, о чем лучше не надо, как пить, как что. Интересно, что в инструкции был момент: «Вы можете встретить женщин, которые до сих пор проникнуты революционным духом и очень внимательны к тому, чтобы подчеркивать свое равенство с мужчинами. Поэтому они могут обидеться, если вы уступите им место, пропустите их вперед себя в дверях. К таким женщинам надо относиться с уважением». Очень любопытно это было читать, потому что в современном мире это объясняют, обычно, русским мужчинам, которые едут в Америку: что не надо подавать руку, пропускать вперед и нести тяжелые вещи. Но в 40-е годы американцам объясняли, что такие женщины есть в России. То есть, это была мощная пропагандистская компания. После войны это стало одной из причин появления «черных списков» в Голливуде. Когда начался маккартизм, когда началась очередная волна «красного страха» перед проникновением коммунизма везде, именно Голливуд стал главной мишенью. Им припомнили все эти фильмы, где Сталин был показан хорошим, а СССР – с положительной стороны. Тогда пострадали многие из тех, кто принимал участие в пропагандистской кампании. А у нас, в свою очередь, в 1947-48 гг. был целый ряд постановлений ЦК КПСС «О развертывании антиамериканской пропаганды». Константин Симонов был ключевой фигурой в этом, он написал пьесу «Русский вопрос», которую поставили во всех театрах страны как первую антиамериканскую пьесу. Интересно, что в постановлении было указано: сколько книг с антиамериканским содержанием должно быть издано в год, сколько поставлено пьес, какие журналы и что должны опубликовать. К этому времени в СССР образ Америки был образом союзника, положительный образ которого культивировался на протяжении всей войны. И, когда надо было срочно переубедить советский народ, что американцы – враги, на это была поставлена государственная пропаганда. Все было расписано постановлением с указанием того, что должны сделать писатели, журналисты, художники. Очень интересный документ.

Вопрос: Спасибо за лекцию. Хочу вернуться к вопросу о Гражданской войне в США: Вы сказали, что царский режим поддержал Север, но при этом жизнь южан по описанию очень похожа на жизнь русских дворян-помещиков.

И.И. Курилла: Как только провозгласили независимость, южане попытались направить посла в Петербург, но его не признали. Именно с напутствиями о том, что, поскольку Россия близка к ним, она должна их поддержать. Но Россия отказалась поддерживать южан. Это было уже начало Александровских реформ. И повестка дня российского правительства была противоположна тому, что хотели сделать южане. Российское правительство отменило крепостное право, и новость об этом была опубликована в Америке 12 апреля 1861 года, в тот же день, когда обстреляли Форд Самтер. Начало Гражданской войны и новость из России об отмене крепостного права совпали. После этого та элита в России вокруг Александра II, которая принимала решения – отменила крепостное право и встала на путь реформ – вовсе не симпатизировала делу Юга.

А об образе жизни – конечно, она похожа. Последний перед Гражданской войной в США посол этой страны в России Фрэнсис Пикенс как раз был южанином. Причем, до этого долгое время послами США в России были выходцы с Севера. И вдруг приехал южанин, да еще с красавицей-женой. Люси Пикенс почувствовала себя в Петербурге как рыба в воде. Все русские ахали: «смотрите, наконец-то из Америки приехали люди, которые ходят на балы и ведут себя совершенно нормально». Потому что остальные послы на балы приходили и не знали, как себя вести. А эти южане знали. Люси Пикенс вообще стала любимицей двора. В американских текстах, ссылающихся на семейную историю, говорится, что у нее, якобы, был роман с Александром II. Не знаю. Но точно известно, что после первой же встречи император пригласил чету Пикенсов жить в Зимнем дворце. Это – единственный случай, когда американский посол на протяжении своего пребывания в Петербурге не дом снимал, а жил там же, где и император. В 1858 – 1859 годах. Там же у посла родилась дочь. В 1860-м году чета вернулась в Америку, Пикенса тут же избрали губернатором Южной Каролины, и через две недели этот штат вышел из состава США. Муж не стал крупной фигурой Гражданской войны, а Люси Пикенс стала самой популярной женщиной Конфедерации, продав все драгоценности, которые подарил ей Александр II при дворе (а ей много подарили!) и на эти деньги вооружив ополчение Южной Каролины. Портрет Люси напечатали на деньгах Конфедерации, на долларовой и стодолларовой купюрах. Когда американцы говорят, что до недавнего времени у них не было женщин на деньгах – нет, на конфедеративных деньгах женщина была. Потому что министр финансов Конфедерации Мемингер был влюблен в Люси Пикенс. Ее называли «первой леди Конфедерации», хотя она и не был замужем за президентом. Вот вам южная семья, которая побывала в России, которая воплотила в себе все, о чем вы сказали: любовь к балам, южное представление о том, как надо жить. И это совпало с тем, что в это время думали в Петербурге. Но это единственная такая семья, как выясняется, потому что после Гражданской войны все было по-другому.

Б. Долгин: Большое спасибо!

И.И. Курилла: Спасибо большое, что досидели!

Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter